"Риверс? - неопределенно переспросила она. - Риверс? Ах, Риверс! На нее внезапно нашло озарение. - Я так рада..." Но не успела она закончить, как умирающий раскрыл безумные глаза, издал странный боевой клич на вдохе и, вскочив, ринулся к распахнутому окну. "Смотри под ноги! - закричал мальчишка. - Под ноги!" Раздался треск. "О Господи!" - добавил он со сдержанным отчаянием. Великолепный Центральный вокзал лежал в руинах, рассыпавшись на составные части. "Господи! - повторил мальчик; а когда сестра заметила ему, что нечего божиться, пригрозил: - Я сейчас по правде выругаюсь! Я скажу..." Губы его зашевелились и немом проклятии.

Тем временем от окна донесся жуткий хрип, словно кого-то медленно удавливали.

"Извините", - сказала красавица. Она встала, отложила книгу и поспешила на помощь. Раздался металлический звук. Подолом юбки она смахнула семафор. Малыш испустил разъяренный вопль. "Ты, бестолочь, - завизжал он. - Ты... слониха несчастная!"

"Слоны, - нравоучительно заметила поэтесса, - всегда глядят себе под ноги. - Затем она повертела головой и в первый раз обнаружила мое присутствие. - Они о вас совсем забыли, - с усталым, презрительным превосходством пояснила она. - Так уж тут водится".

Рядом с окном все еще продолжалось медленное удушение. Согнутый пополам, точно от удара в пах, седой человечек боролся за глоток воздуха но, если верить собственным глазам и ушам, борьба была безнадежной. Около него стояла богиня, похлопывала по спине и приговаривала что-то утешительное. Я страшно перепугался. Ужаснее этого зрелища я в жизни не видел. Кто-то потянул меня снизу за штаны. Я обернулся - на меня смотрела поэтесса. У нее было узкое сосредоточенное личико и чересчур большие, широко расставленные серые глаза. "Таится, - сказала она. - Мне нужно три рифмы к слову "таится". У меня есть лица - это куда ни шло, и еще у меня есть молиться - это просто потрясающе. Может, зарница? - Она покачала головой; затем, хмурясь, поглядела на свой листок и прочла вслух: - И что-то мрачное таится в душе моей, где не блеснет зарница.