Не очень-то мне нравится, а вам?" Я был вынужден признать, что тоже не очень. "Однако именно это я и хочу сказать", - продолжала она. Меня осенило: "А может, гробница?" Лицо ее просветлело от радости. Ну конечно, конечно! До чего же она бестолковая! Красный карандаш застрочил с сумасшедшей скоростью. "И что-то мрачное таится, - торжествующе продекламировала она, - в глуби души моей, как в каменной гробнице". Видимо, я не выразил особенного восторга, поскольку она сразу спросила, не будет ли, на мой вкус, удачнее: в ледяной гробнице. Не успел я ответить, как раздался очередной хрип удавленника, погромче. Я поглядел в сторону окна, затем - снова на поэтессу. "Мы ничем не можем помочь?" - прошептал я. Девчушка покачала головой. "Я смотрела в Британской энциклопедии, -- отозвалась она. - Там написано, что астма еще никому не укорачивала жизни. - И затем, видя мое неослабевающее беспокойство, пожала узенькими, костлявыми плечиками и сказала: - К этому вообще-то привыкаешь".

Риверс усмехнулся сам себе, смакуя воспоминание.

- К этому вообще-то привыкаешь, - повторил он. - В четырех словах заключены пятьдесят процентов всех Утешений Философии. А остальные пятьдесят процентов можно выразить шестью: "Брат, всяк помрет, как смерть придет". Или, по своему усмотрению, сделать из них семь: "Брат, всяк и помрет, как смерть придет".

Он встал и принялся подкладывать в огонь дрова.

- Ну вот, так я и познакомился с семьей Маартенсов, - промолвил он, положив очередное дубовое поленце на кучу тлеющих углей. - Вообще-то я привык ко всему довольно скоро. Даже к астме. Удивительно, как легко люди привыкают к чужой астме. После двух-трех случаев я реагировал на приступы Генри с тем же спокойствием, что и прочие. То он помирает от удушья, а то, глядь, уже совсем свеженький и трещит без умолку о квантовой механике. И эти спектакли продолжались до восьмидесяти семи лет. А я вот, скажем, буду считать, что мне повезло, - добавил он, в последний раз ткнув полено, - если дотяну до шестидесяти семи.