- Какой он пожилой на вид! - было моим первым замечанием. - Годится своим детям в дедушки.

- И при этом в пятьдесят шесть все еще такой неумеха, что Кэти нянчилась с ним, как с младенцем.

- Довольно сложная кровосмесительная комбинация.

- Но так все и было, - заверил Риверс. - У них получился настоящий симбиоз. Он жил за ее счет. И она охотно дарила ему эту возможность - она была воплощенным материнством.

Я снова взглянул на фотографию.

- Какая очаровательная смесь стилей! Маартенс - чистая готика. Его жена - вагнеровская героиня. Дети - прямо из сочинений миссис Моулзворт. А ты ты... - Я всмотрелся в жесткое квадратное лицо по другую сторону камина, потом опять в снимок. - Я и забыл, какой ты тогда был красавчик. Римская копия Праксителя.

- Разве я не дотягиваю до оригинала? - огорчился он. Я покачал головой.

- Взгляни на нос, - сказал я. - Взгляни на лепку челюсти. Это не Афины; это Геркуланум. Но, к счастью, девушек не интересует история искусств. Для любых практических амурных целей ты был парень что надо, настоящий греческий бог.

Риверс состроил кислую мину.

- С виду я, может, и годился на эту роль, - произнес он. - Но если ты думаешь, что я мог сыграть ее... - Он покачал головой. - У меня не было ни Леды, ни Дафны, ни Европы. Вспомни, в ту пору я являл собою плачевный результат неверного воспитания. Сын лютеранского священника, а с двенадцати лет - единственное утешение овдовевшей матушки. Да-да, единственное, несмотря на то, что она считала себя ревностной христианкой. Малыш Джонни занял и первое, и второе, и третье места; Бог очутился в аутсайдерах. И, разумеется, у единственного утешения не осталось иного выбора, кроме как быть образцовым сыном, первым учеником, неизменным лидером школьных состязаний и продираться сквозь колледж и дальнейшую учебу без единой свободной минутки, которую удалось бы посвятить чему-нибудь более трогательному, нежели футбол или клуб хорового пения, более одухотворяющему, чем еженедельная проповедь преподобного Уигмена.