Риверс вздохнул и покачал головой.

- Бедная матушка, - произнес он. - Наверное, мне следовало быть с ней поласковее. Но как бы ласков я ни был, это не могло изменить сути: того, что она любила меня любовью собственницы, и того, что я не хотел быть ничьей собственностью; того, что она осталась в одиночестве и потеряла все, и того, что у меня появились новые друзья; того, что она была приверженкой гордого стоицизма, хотя ошибочно считала себя христианкой, и того, что я превратился в законченного язычника и, стоило мне забыть ее - а это случалось моментально, лишь только я отправлял в воскресенье еженедельную весточку, как я становился счастливейшим человеком. Да-да, счастливейшим! В ту пору моя жизнь напоминала эклогу, пересыпанную лирическими строчками. Поэзия была повсюду. Вез ли я Генри на стареньком "максвелле" в лабораторию; подстригал ли лужайку; тащил ли Кэти под дождем всякую всячину из бакалейной лавки меня окружала настоящая поэзия. Она была со мной и тогда, когда мы с Тимми ходили к станции глазеть на паровозы. И тогда, когда по весне я сопровождал Рут в поисках гусениц. К гусеницам у нее был профессиональный интерес, пояснил он, увидев мое удивление. - Одна из сторон гробового синдрома. В реальной жизни гусеницы были ближе всего к Эдгару Аллану По.

- К Эдгару Аллану По?

- "Ведь эта трагедия Жизнью зовется, - продекламировал он, - и Червь-победитель - той драмы герой". В мае и июне вся округа прямо кишела Червями-победителями.

- В наше время, - подумал я вслух, - это был бы не По. Теперь она читала бы Спиллейна или какие-нибудь суперсадистские книжонки.

Он кивнул в знак согласия.

- Все что угодно, самое дрянное, лишь бы там хватало смерти. Смерть, повторил он, - особенно жестокая, особенно вариант с разлагающимися трупами - для детей один из предметов жадного интереса.